В сентябре «Бумага» выпустила материал о тяжелых условиях для пациентов в отделении токсикологии НИИ скорой помощи имени Джанелидзе. Туда свозят со всего Петербурга почти всех с угрожающими жизни отравлениями, включая попытки суицида и передозировки.
С точки зрения героинь нашего материала — бывших пациенток, сотрудники отделения злоупотребляют правом связывать больных, не дают пить, унижают и даже могут ударить. Это частично подтвердили опрошенные нами бывшие сотрудники больницы.
После этого с «Бумагой» связалась медсестра, работавшая в отделении реанимации токсикологии в 2025-2026 годы, Мария Гришко. Благодаря ее рассказу мы можем подробнее узнать, как ситуация выглядит с точки зрения медицинского персонала и почему происходит то, что возмущает пациентов.
Мария работала только в реанимации, поэтому не может свидетельствовать о том, что происходило в общих палатах — на них жаловалось большинство опрошенных нами пациенток.
Как выглядит работа в реанимации токсикологии НИИ скорой помощи имени И. И. Джанелидзе изнутри
— Я работала в отделении токсикологической реанимации медсестрой, когда была студенткой в 2025-2026 годах. Ушла, потому что мне не предоставили ставку врача-стажера, хотя я могла претендовать на нее.
К нам в реанимацию поступали пациенты в тяжелом состоянии. Это передозировки наркотиками, суицидальные попытки, неизвестные отравления. Пациенты с отравлением угарным газом, различными веществами от препаратов, прописанных психиатром, до фосфорорганики — то есть до дихлофоса. Большинство — это достаточно маргинальные слои. Люди с наркоманией, тяжелой полинаркоманией в анамнезе — самая большая группа, их процентов 70.
Мне нравилось, что это приемная реанимация. С колес, со скорой помощи, минуя приемный покой, мы первые, кто коммуницировал с пациентом и врачами скорой. Это была очень интенсивная работа. Может быть, немножко адреналиновая наркомания, но этого в нашей работе избежать, наверное, нельзя.
Это был хороший опыт для будущего врача. Я работала медсестрой, но образование у меня врачебное. Я могла задавать вопросы врачам, они отвечали на мои вопросы, мы что-то обсуждали. Мне очень нравился коллектив — он у нас был раздельный с отделением острых отравлений (это общие палаты — прим. «Бумаги»). Невероятно крутой, очень отзывчивый. Это реально одна команда — и сестринский персонал, и младший персонал, и врачи.
Почему возможны ошибки в диагнозе и как в токсикологии оказываются люди с другими заболеваниями
«Бумага» рассказывала как научную сотрудницу с энцефалитом приняли за наркозависимую и сутки держали привязанной в отделении токсикологии.
— Токсикологического профиля пациент или нет, решает скорая помощь. Они ставят предварительный диагноз. Если там фигурирует отравление, то это наш пациент.
Далее пациент, минуя приемный покой, поступает в наше отделение и его консультируют три специалиста. Специалист скорой помощи докладывает, что произошло, какая у него вводная информация. Анестезиолог-реаниматолог и токсиколог квалифицируют тяжесть состояния пациента и направляют либо в реанимацию, либо в терапевтическую палату.
Врачи отдела клинической токсикологии не могут просто сказать «нет, здесь нет отравления», потому что отравление — это всё-таки лабораторный диагноз. И мы принимаем всех, кто нам поступает со скорой, до момента готовности лабораторных анализов. Это может занять до двух суток (пациентка с энцефалитом провела в отделении сутки, после чего написала отказ от госпитализации — прим. «Бумаги»).
Если химико-токсикологическая лаборатория нам говорит, что всё чисто, клиники отравления нет, мы можем дальше принимать решение о переводе пациента на другое отделение.
Энцефалит [как у героини текста] в целом может мимикрировать под достаточно большой пул патологий. Заминка могла быть связана с тем, что анализ не был готов. А выписать пациента, сказать, «нет, он не наш, забирайте» мы не можем, если входной диагноз скорой помощи был токсикологический.
Это происходит очень часто. Например, мне рассказывали коллеги, как молодому человеку в такси стало плохо. Скорая помощь решила, что раз молодой и здоровый, точно обдолбался чем-то. Привезли к нам, оказалось у него фульминантный септический шок, то есть у человека гнилой зуб разорвался не наружу, а в кровяное русло, и случился септический шок, а его привезли к нам.
С одной стороны — в этом виноваты предрассудки [что молодые люди употребляют наркотики]. С другой стороны то, что нельзя диагностировать сразу, можно скинуть на «непонятное отравление». Плюс мы не можем отказать в госпитализации. А это очень удобно — скидывать пациента на тех, кто не может сказать «уезжайте, не наш». Если, например, сказать «это нейрохирургический пациент, он ударился головой», в приемный покой придет нейрохирург, скажет «тут нет нейрохирургической патологии» и уйдет. Мы же уйти никуда не можем. Нам нужна верификация диагноза лабораторно.
Отчасти решить проблему, возможно, могло бы внедрение тест-полосок. Есть же быстрые анализы, они действительно могут отсечь очень большой пул пациентов. Ну и нужно, конечно, поднимать общий уровень образования скорой помощи.
Скорая помощь перестала лечить. Она стала как такси, потому что врачам не платят, врачей очень мало. Гайки закручены настолько, что они боятся начать лечить и получить за это какие-то санкции. Проще просто привезти и пускай в стационаре разберутся.
Почему в токсикологии связывают пациентов
«Бумага» рассказывала как пациенток привязывали, когда они находились без сознания, о чем-то просили или пытались встать без разрешения врача. С точки зрения пациенток, во многих случаях это не было ничем обосновано.
— Многие пациенты поступают в состоянии измененного сознания. Они не понимают, что происходит. Где они, что с ними. У многих черти бегают по отделению. И в результате этого они могут навредить себе и окружающим. Были такие ситуации.
И у меня было, что я в синяках выходила из отделения. В большинстве случаев врачи — это женщины. А когда на женщину поднимает руку двухметровый амбал, борец, который что-то употребил — пока мы не знаем, что, — очень страшно.
Мы можем позвать санитаров из приемного покоя, а можем путем уговоров и шантажа пытаться усмирить пациента или позвать откуда-нибудь врача-мужчину. Но медсестры, женщины, круглые сутки на посту один на один с пациентами.
Можно сказать, давайте седировать всех (вводить в состояние медикаментозного сна при помощи препаратов — прим. «Бумаги»). Все будут лежать, сладенько спать. Но тогда мы не сможем оценить неврологический статус пациента. Мы не знаем, что пациент употребил перед этим. Мы не знаем, какое взаимодействие будет препаратом. Длительная седация, особенно в отделениях реанимации и интенсивной терапии, увеличивает койко-день. Это экономически невыгодно и это невыгодно для пациента. Зачем лежать на койке и спать насильно, если ты уже можешь выздороветь и уйти? Поэтому мы [вместо седации] прибегаем к мерам медицинской фиксации, особенно в момент пробуждения.
Пациенты, приходя в себя, часто начинают буянить, они хотят выдернуть интубационную трубку, которая находится в горле, хотят выдернуть мочевой катетер. Есть катетеры различные периферические или центральные, которые тоже не стоит удалять механически самостоятельно.
Вставать в отделении реанимации тоже не положено, потому что пациент может упасть, ему тяжело ходить. Если он упадет и ударится головой — это наша ответственность. А водить каждого за ручку персонал не может. Поэтому у нас запрещено ходить в туалет. Упасть и разбить голову об унитаз — хуже, чем один раз сходить на судно.
Привязывают не всех. Если пациент начинает показывать нам, что он не совсем в себе, неадекватен — это может быть не только в случае с наркотиками, но и с передозировкой лекарств — или пациент начинает просыпаться, тогда фиксируем. Я могу объяснить, почему бывают следы [от фиксации на руках и ногах]. Это не потому, что очень крепко привязали, а потому, что пациент, просыпаясь, начинает вырываться. Ему могут до бесконечности объяснять, что «всё хорошо, родной». Что «ты сейчас проснешься, трубочку уберем, и ты с нами поговоришь». Но они это в моменте не понимают, к сожалению.
Вязки у нас в реанимации — это обеспечение безопасности пациентов и их окружения, потому что в нашем случае слишком много трубочек торчит из человека. Сложно всех проконтролировать и заметить, а последствия могут быть тяжелые. Если говорить про палату, то там действительно, возможно, увеличение количества сотрудников помогло бы [избежать части вязок].
Почему, на взгляд пациентов, с ними могут грубо обращаться и есть ли в отделении насилие со стороны медперсонала
Несколько собеседниц «Бумаги» рассказали, что медперсонал ругал матом и оскорблял их и их соседок по палате, одна — что ее трясли за грудки, еще одна утверждает, что соседку били по лицу.
— Очень тяжело, действительно, работать с людьми. С больными людьми еще тяжелее, а работа с психически нестабильными людьми — крайне тяжелая. В России вообще очень мало говорят о выгорании врачей, о выгорании среднего медицинского персонала, который постоянно с пациентами. Если врач может позволить себе уйти в ординаторскую, то медсестра нет.
[Грубое обращение с пациентами] я могу объяснить тем, что, когда человек долго отдается и получает негативные результаты, происходит ожесточение. Эта работа очень неблагодарная. Тебя посылают, тебя могут ударить, могут плюнуть в лицо, чего только не было. И очень тяжело, когда вкладываешься, помогаешь, выслушиваешь, какую-то психотерапевтическую работу на себя берешь, а через сутки человек приезжает обратно в таком же состоянии.
Наверное, я видела людей, с которыми происходило такое выгорание. Я не скажу, что [в материале «Бумаги»] неправда и всё выдумано. Возможно, где-то гиперболизировано, потому что, я понимаю, что это обида [со стороны бывших пациентов]. Обида на то, что ты ждешь получения помощи, а получаешь какое-то, может быть, не совсем традиционное отношение.
Про случаи насилия я не слышала. С точки зрения реанимационной практики, иногда необходим сильный раздражитель для того, чтобы привести человека в сознание. Есть установленные варианты болевого раздражителя. Но они, я скажу так, более варварские, потому что выкручивание сосков достаточно мерзко. Поэтому, возможно, лучше пациента потрясти, чтобы вынести вердикт о состоянии сознания пациента: реагирует пациент на боль или нет. И потрясти, наверное, лучше, чем иголкой колоть или соски крутить.
У нас в коридоре и в палатах терапевтических отделений установлены камеры. Я думаю, что если есть какие-то жалобы [на побои], то это легко выясняется. Пациент должен обратиться в правоохранительные органы.
Правда ли в отделении токсикологии не хватает сотрудников и сколько они зарабатывают
Врачи НИИ скорой помощи имени Джанелидзе много лет жалуются на низкие зарплаты. Собеседница «Бумаги», бывшая сотрудница НИИ, рассказала о нехватке сотрудников, это подтверждало и руководство клиники.
— В реанимации у нас всё было строго по правилам — две медсестры на десять пациентов. Текучка кадров не очень большая, в основном связанная с тем, что некоторые работают медсестрами пока учатся.
В отделении, судя по тому, что говорили сотрудники, им тяжело, их не хватает. Но конкретные цифры я не назову. Там сотрудники быстрее выгорают. Если ты работаешь сутки через сутки на протяжении месяца, ты себя ненавидишь.
Сумма [заработка] во многом зависит от конкретных заведующих отделениями. Потому что большая часть зарплаты — это надбавки и выплаты. За переработки, ночные смены, за вредность, стимулирующие выплаты. Это всё распределяется на месте, в отделении. Я получала на полставки в районе 60 тысяч рублей. Но у нас в реанимации у всех зарплаты выше, чем в отделении, поэтому со многими проблемами мы сталкиваемся в меньшей степени.
Правда ли в палате токсикологии грязно, не хватает одежды, простыней, матрасов и расходников
Бывшие пациентки отделения токсикологии и бывшая сотрудница рассказывали «Бумаге», что постельного белья в общей палате меньше, чем коек, матрасы грязные, а из реанимации пациенты вынуждены идти в одной простыне из-за отсутствия больничной одежды и тапок. Пол в палате грязный и липкий.
— Из-за большой текучки пациентов новых матрасов у нас просто нет. После обработки они даже не успевают просохнуть перед следующим пациентом. Действительно, наши санитарки приносили свое постельное белье из дома — свое старое. Одежду и тапки тоже стараются приносить сотрудники. Но простыни у нас [в реанимации] чистые, они могут быть не целые, но чистые.
То, что пациенты в реанимации лежат голенькими — это по протоколу. Всегда есть риск реанимационных мероприятий, и одежда нам будет крайне мешать. В отделении пациенту должны предоставить одежду. Либо его одежду, если его одежда в непотребном виде, то как-то одеть его подручными способами.
Насчет бинтов, иголок и катетеров — мы жили как в большой семье и могли всем обменяться. За чем-то реанимация приходила в отделение, за чем-то отделение в реанимацию.
Отдел токсикологии непопулярный для финансирования внутри института. Я могу ошибаться, но, возможно дело в том, что высокотехнологичная помощь по ОМС, например, гемосорбция, диализ и другие методы детоксикации стоят дорого. При этом выгоды этот отдел институту не приносит, потому что не оказывает платные услуги.
Грязь в палате отделения острых отравлений — это нехватка кадров. Санитарками работают в основном пожилые женщины, и если у реанимационных санитарок зарплата повыше, то обычными [санитарками] никто не идет. Уборку сейчас передают клининговой компании, но клинеры считают, что половина ее — не их обязанности. Например, могут сказать, что туалет мы не собираемся, моем только полы.
Почему пациентам не дают телефоны и можно ли уйти из отделения по собственному желанию
Собеседницы «Бумаги» рассказывали, что телефоны и вещи забирают при поступлении, из-за чего они не могут связаться с родными. Сколько времени ты пробудешь в палате — решают врачи.
— В реанимации в целом запрещены телефоны. Во-первых, мы очень во многом реагируем именно на звук. У каждой тревоги есть свои специфические звуки, и телефон — это фактор опасности. Во-вторых, из-за конфиденциальности пациентов. Это все-таки специфическое отделение. У нас нельзя кого-то фотографировать или снимать.
Мы в реанимации пациентов не выписываем, а переводим в отделение. Но там выписка тоже имеет свои особенности, если это употребление психотропных веществ или попытка суицида. В этих случаях перед выпиской необходима консультация психиатра и постановка на учет.
Почему на работу отдела токсикологии поступает так много жалоб
— Главная проблема — это невероятная загруженность отдела. Это единственное отделение такого типа, которое есть в Петербурге. А в мегаполисе отравлений невероятное количество: и передозировок наркотиками, и случайных бытовых отравлений, и суицидальных попыток. Это невероятная нагрузка на врачей, на средний медперсонал и невероятный поток людей.
В то же время это широчайший пул для научно-практической деятельности. Очень много научных исследований проходит на нашей базе. Клинические рекомендации пишутся исключительно на нашей базе. Институту следовало бы вложиться и расширить отделение.
Можно было бы создать в городе еще два-три таких отделения токсикологии, можно без реанимации. И врачи начнут меньше выгорать, и появится больше внимания на одного пациента, когда пациентов будет в год не тысяча, а 500 человек.
Меня немного обижает такая тенденция, как превращение медицинской помощи в услугу. Мы спасаем жизни, а нам говорят, что вы мне воду не по первому требованию приносите. Подсвечивать проблемы пациентов действительно важно, потому что пациент находится в уязвимом положении, но при этом никто не занимается проблемами врачей: переработками, оплатой труда, нехваткой оборудования, нехваткой расходников, большим объемом работы. Хочется больше уважения, наверное.
Пациенту никто не желает смерти, зла, покалечить и так далее. Это удивительная на самом деле концепция — люди, работающие в здравоохранении. У тебя есть все возможности для того, чтобы сделать плохо. У тебя есть все инструменты, чтобы тебя еще и не нашли. Тебе в лицо хамят, гадости говорят, родственники звонят, угрожают, «ты завтра работать не будешь, тебя уволят» из-за того, что ты не хочешь в пять утра в десятый раз рассказывать, какое состояние у пациента. Но ты при этом всё равно борешься за его жизнь. Борешься за его священное право жить. Даже если сам пациент не хочет этого.
Иллюстрация на обложке: «Бумага»
Что еще почитать:
- Грязно, страшно и хочется пить. Что происходит в отделении токсикологии НИИ Джанелидзе, где пациенты годами жалуются на пыточные условия
- «Ты быстро у нас жизнь полюбишь». Пациентки Елизаветинской больницы рассказали об издевательствах. Почему такие истории редко доходят до суда
