Как началась мобилизация
Политический кризис в Европе зрел годами, но в войну он превратился именно летом 1914-го. Поводом стало убийство наследника австро-венгерского престола Франца Фердинанда, 15 июня (здесь и далее даты даны по старому стилю) его застрелил сербский националист Гаврила Принцип.
Спустя месяц Австрия объявила Сербии, союзнице России, войну. Николай II не спешил переходить к боевым действиям, но два дня спустя по совету военного министра Владимира Сухомлинова начал всеобщую мобилизацию. После этого войну России объявила Германия, которая требовала от Петербурга остановить мобилизацию.
В Российской империи начало войны вызвало патриотический подъем (а столицу даже переименовали в Петроград, чтобы избавиться от немецкого «бург»). На призывные пункты явилось больше людей, чем предписывали довоенные планы (и чем рассчитывали власти).
Однако были и другие точки зрения на происходящее. Например, вот свидетельство молодого экономиста Александра Соловьева: «Началась мобилизация. Санкт-Петербург назвали Петроградом. В рабочих районах ужасное горе и слезы».
А вот, что писала журналистка Ариадна Тыркова-Уильямс:
«В пятницу утром швейцар, подавая самовар, сказал:
— Всеобщая мобилизация объявлена.
— Нет, Иван, только частичная, — с обычной интеллигентской авторитетностью возразила я. Но он настаивал:
— Да нет, барыня, всеобщая, — но ни слова не сказал, что он сам уже призван, что завтра ему надо идти в солдаты. И до сих пор я не могу без волнения вспомнить об этой чисто русской стыдливости в горе. Потому что для него это прежде всего было горе. Его жена уже встретила меня внизу с опухшими от слез глазами:
— Барыня, а афишки-то [о мобилизации] расклеены, красные, красные…
И заплакала».
Как четверо друзей отметили начало мобилизации общим фото
Уроженец Одессы, поэт-футурист Бенедикт Лившиц был одним из тех, кто встретил мобилизацию с воодушевлением. «Прочитав в газетах о мобилизации, немедленно собрался — и весело зашагал», — вспоминал о поведении приятеля Корней Чуковский.
Перед отправкой Лившица на фронт друзья сфотографировались вчетвером: кроме Чуковского компанию призывнику составили художник Юрий Анненков и поэт Осип Мандельштам.
Вот как вспоминал об этом Анненков: «В один из этих дней, зная, что по Невскому проспекту будут идти мобилизованные, Корней Чуковский и я решили пойти на эту главную улицу. Там же, совершенно случайно, встретился и присоединился к нам Осип Мандельштам… Когда стали проходить мобилизованные, еще не в военной форме, с тюками на плечах, то вдруг из их рядов вышел, тоже с тюком, и подбежал к нам поэт Бенедикт Лившиц. Мы принялись обнимать его, жать ему руки, когда к нам подошел незнакомый фотограф и попросил разрешения снять нас. Мы взяли друг друга под руки и так были сфотографированы…»
Чуковский вспоминает сцену чуть иначе (и, судя по самому снимку, скорее всего, более правдиво). По его словам друзья после случайной встречи специально зашли в ближайшее ателье.
Снимок был сделан в конце июля, а уже в августе Лившиц оказался в гуще сражений. 25 августа он был ранен в бою у деревни Ходель, потерял слух на одно ухо и вскоре был демобилизован по состоянию здоровья. За храбрость его наградили Георгиевским крестом 4-й степени.
Корней Чуковский очень постарался, чтобы получить отсрочку
Уже в первой дневниковой записи о мобилизации Чуковский сокрушается не столько о возможном начале войны, сколько о срыве собственных литературных планов. Одновременно писатель, тогда более известный как литературный критик и переводчик, озаботился тем, чтобы не попасть на фронт. Первым делом он проверил свой призывной статус.
«У меня весь день омрачен тем, что, заглянув в свой паспорт, который я только вчера разыскал, я увидел в графе “отношение к воинской повинности” совершенно пустое место. Я отправился к воинскому начальнику с карточкой от одного чиновника — но ничего не мог добиться; сволочь писарь в Пскове — в мещанской управе спьяну не проставил, что я единственный сын!», — записал он в дневнике спустя неделю после начала мобилизации.
В дальнейшем Чуковскому все-таки удалось доказать свое право на бронь как единственному ребенку в семье и кормильцу жены и детей. Мужчин с этим статусом призывали только в исключительных обстоятельствах.
Впрочем, очередь до призывной категории Чуковского всё же дошла летом 1916 года. Но ему снова удалось добиться отвода от отправки в войска.
Вместо этого в 1916-1917-м Чуковский сочинил свою сказку «Крокодил», причем, зафиксировал в ней в том числе реалии и настроения Петрограда эпохи Первой мировой. Книга стала настолько популярной, что Корней Иванович даже переживал: «Боюсь, что на моем памятнике, когда я умру, будет начертано: „Автор «Крокодила»“».
Осип Мандельштам хотел на войну, но его не взяли
Мандельшам тоже отправился на призывной пункт, но был комиссован по состоянию здоровья: у него обнаружились проблемы с сердцем. Однако он написал целый ряд стихотворений, в которых легко угадать желание лично поучаствовать в войне. Например, такое:
Немецкая каска, священный трофей,
Лежит на камине в гостиной твоей.
Дотронься, она, как игрушка, легка;
Пронизана воздухом медь шишака…
В Познани и в Польше не всем воевать, —
Своими глазами врага увидать:
И, слушая ядер губительный хор,
Сорвать с неприятеля гордый убор!
Нам только взглянуть на блестящую медь
И вспомнить о тех, кто готов умереть!
В декабре 1914-го поэт предпринял еще одну попытку. Он отправился в Варшаву, чтобы записаться в армию хотя бы санитаром. Его знакомый, религиозный деятель и публицист Юрий Каблуков пробовал Мандельштама, совершенно не готового к войне, отговорить: «Каждый, кто его знает, поймет, насколько нелеп и глуп его план».
Каблуков оказался прав: проработав санитаром чуть больше двух недель, с 21 декабря 1914 по 5 января 1915 года Осип Эмильевич был настолько шокирован реалиями войны, что поспешил отбыть обратно в Петроград. И в дальнейшем почти не вспоминал этот эпизод.
Юрий Анненков дезертировал и оформил фиктивную бронь
«Извозчики; городовые; люди неопределенных категорий — в чесучевых пиджаках, в картузах, в соломенных шляпах; сенновцы, писаря, приказчики; шли ряженые в студентов вышибалы и дворники; маршировали в патриотическом азарте гимназисты. Под портретом величествовал пристав, впервые возвышенный до человека. Пожарные топили национальный гимн в грохочущей меди. Над Петербургом оседала копоть погромов».
Так первые дни войны описывал художник Юрий Анненков в автобиографической «Повести о пустяках». Он в отличие от Мандельштама и Лившица резко негативно отнесся к участию России во всемирной бойне и заявлял о себе как о последовательном антимилитаристе.
В 1917-м Анненков все же оказался на фронте, но через пару месяцев дезертировал и вернулся в Петроград, чтобы поучаствовать в революции. Причем, ключевой причиной для него была именно надежда, что новая власть войну прекратит.
Но вместо конца войны Анненкову угрожала новая мобилизация, теперь уже революционная. «В 1918 году, в полный разгар гражданской войны, когда ленинские лозунги летали повсюду: ’Грабь награбленное!’, ’Кулаком в морду, коленом в грудь!’, ’Смерть буржуям!’ и тому подобные, я находился еще в призывном возрасте, и мне предстояло быть зачисленным в ряды Красной Армии», — вспоминал он.
Чтобы избежать и ее, Анненский обратился к авторитетному врачу Сергею Елпатьевскому, лечившему Ленина. Тот выписал фиктивный медицинский отвод.
« — Не беспокойся, мой мальчик, — сказал мне Сергей Яковлевич, — я начиркаю тебе на бумажке такую болезнь, что любая военная медицинская комиссия сразу же сочтет тебя неспособным носить оружие… Написав на листе бумаги с печатным указанием своего имени, профессии и адреса, он утвердил своей очень отчетливой подписью какой-то ужасающий диагноз. Решение мобилизационного бюро последовало немедленно: Красная Армия во мне не нуждалась».
Государство считало, что мобилизация прошла «как по маслу». На войну забирали в основному из деревень.
Армия Российской Империи в мирное время составляла 1,4 миллиона человек. До конца 1914 года из запаса мобилизовали более 3 миллионов солдат и матросов, на фронт призвали 715 тысяч ранее не служивших в армии, еще порядка 700 тысяч ратников-ополченцев без военного опыта были мобилизованы, но остались в тылу. Их отправляли, например, на охрану военных складов.
В целом первый план по мобилизации, разработанный еще до войны, был выполнен на 45-й день после ее объявления. А всего до осени 1917 года Россия успела мобилизовать почти 16 миллионов человек, 12,8 из них были из деревень и сел (квалифицированные городские рабочие имели право на отсрочку).
Бывший генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего Юрий Данилов восхищался: «Народ наш оказался законопослушным и на призыв явилось до 96% всех призванных, более чем по расчетам мирного времени ожидалось».
«Наша мобилизация прошла как по маслу! Это навсегда останется блестящей страницей в истории нашего генерального штаба!», — вторил ему военный министр Сухомлинов.
Тем не менее, в некоторых точках страны и мобилизация, и экстренное введение сухого закона спровоцировали беспорядки и бунты на призывных пунктах. Одним из самых крупных стало Лысьвенское восстание в Пермской губернии 20 июля 1914-го, при его подавлении погибло 15 человек. Заметные беспорядки произошли также в Пензе, Барнауле и других городах и селах — особенно в Сибири и на Урале.
Несмотря на это в начале 1915-го Николай II учредил новую награду — медаль «За труды по отличному выполнению всеобщей мобилизации 1914 года». Ее получали как сами военные, так и подрядчики по перевозке войск и прочие негосударственные участники сбора армии. Медаль вручали даже спортивным инструкторам, которые обучали допризывную молодежь, позже отправленную на фронт. Только Петербургский монетный двор отчеканил 50 000 таких наград.
Считается, что именно эта награда стала последней медалью, учрежденной Империей. Страна перестала существовать.
Фото на обложке: Ателье Карла Буллы
Что еще почитать:
- Где гуляли декаденты, аристократы и рабочие. Пять дореволюционных маршрутов в окрестностях Петербурга.
