Обэриуты снова в моде: прошлой весной в KGallery прошла масштабная выставка о Хармсе, а кураторка «Полутора комнат» Юлия Сенина и владелец арт-усадьбы Веретьево Андрей Гнатюк объявили о создании Музея ОБЭРИУ в бывшей квартире поэта Александра Введенского.
Музей заработал в декабре — там открыли временную экспозицию «Комнаты ОБЭРИУ» с фотографиями, документами и книжной графикой из частных коллекций. Интерес к институции сохраняется и сейчас: билеты на большую часть экскурсий в ближайшие недели уже раскуплены.
«Бумага» спросила у Юлии Сениной, почему для музея выбрали именно фамильную квартиру Введенских, какую выставку откроют вслед за «Комнатами ОБЭРИУ» и как объяснить актуальность обэриутов в 2026 году.
Как появилась идея музея
— Идея Музея ОБЭРИУ пришла в диалоге с Андреем Гнатюком. Андрей — основатель издательства «ИМА-пресс», он издавал и Хармса, и воспоминания о нем. И вообще как-то с Хармсом они идут по жизни: Андрей начал читать его в школьные годы, когда отец ему принес самиздатовские «Случаи». Работая на заводе в Дубне, Андрей даже сам выпустил хармсовский самиздат в формате ватмана.
Мы с Андреем встретились, наверное, полтора года назад и разговорились о том, что было бы актуально и своевременно сейчас Музей ОБЭРИУ создать. Нам показалось несправедливым что ни у кого из 12 участников Объединения реального искусства не было места памяти. Как и у самого ОБЭРИУ — уникального явления для русской литературы.
Дальше мы начали думать про само пространство. Конечно, Музей ОБЭРИУ можно создать примерно в любой квартире Петербурга, но есть все-таки категории аутентичности и подлинности. Все это придает другое измерение месту памяти.
Поэтому мы искали именно мемориальное пространство и рассматривали три квартиры. Конечно, одной из них была квартира Хармса на Маяковского — все же он самый известный представитель этого сообщества, его двигатель. Но, к сожалению, в сентябре 1941 года в соседний дом угодила бомба, и квартира Хармса сильно пострадала. Его дом тоже признали аварийным, там провели капитальный ремонт, а квартира № 8, где жил Хармс, теперь разделена на две. Там уже трудно разобраться, что где было, какие объемы пространства. Да и собственникам продажа была не интересна.
Еще мы рассмотрели квартиру Леонида Липавского на Гатчинской улице, где обэриуты собирались в 1933-1934 годах и далее. Там устраивать встречи было удобнее всего, поскольку Липавских не уплотнили. Есть знаменитые фотографии застолья у Липавских, автор снимков — скорее всего, сам Хармс. К сожалению, подлинность этой квартиры была уничтожена евроремонтом.
Так у нас осталось единственное логичное пространство для музея — квартира Александра Ивановича Веденского, где он жил с 1914 года до отъезда в Харьков в 1936-м. Это пространство, где он начал писать стихи, где происходило его становление как литератора и участника ОБЭРИУ. Сюда приходили все его друзья, здесь они репетировали пьесы. Всё это отражено в воспоминаниях современников.
Квартира Введенского сохранилось лучше всего — как будто само помещение хотело стать музеем. И нас сразу же поразили входная дверь, все эти паркеты, лепнины. Поэтому мы сконцентрировались именно на квартире Введенских. Мне кажется, что это очень удачно. Если бы наш музей расположился в квартире Хармса, он стал бы музеем Хармса. А здесь получился такой сдвиг акцентов на Введенского, которого я считаю первым поэтом группы.
Работа над музеем проходила постепенно: сначала было вообще непонятно, получится у нас что-то из этой затеи или нет. Потом был долгий этап реставрации, изучения этой квартиры, знакомство с исследователями и родственниками.
А уже во время подготовки пространства к открытию первой выставки стало очевидно, что совмещать работу здесь и в «Полутора комнатах» совершенно невозможно. Поэтому с нового года я работаю только в Музее ОБЭРИУ.
Какие предметы нашли во время расчистки квартиры Введенских
— Основной этап реставрации закончен, и нам очень нравится то, что получилось. Оголенные стены с исторической штукатуркой — очень правильная метафора того времени и сообщества. Участники ОБЭРИУ тогда были маргиналами, их творчество выбивалось из официального курса. И сегодня мы знаем, что большая часть их сочинений утеряна.
Тем интереснее было находить в квартире следы пребывания семьи Веденских и обэриутов. Наверное, самая удивительная находка — карандашные зарубки роста детей Введенских на внутреннем ребре анфиладной двери. А на стене в комнате Александра Ивановича мы обнаружили остатки росписей обэриутов. И отпечаток левой руки, видный достаточно четко.
В процессе раскрытия полов мы вскрывали исторический паркет, реставрировали лаги и щиты. Под полом тоже были разные вещи. Как раз их мы покажем на выставке нашей коллекции, которая у нас будет следовать за «Комнатами ОБЭРИУ». Это остатки карандашей того времени, рукописное письмо кого-то из прислуги Введенских и другие находки. Их было действительно много.
Во время реставрации мы двигались наощупь и не знали заранее, что в итоге получится. Но сейчас нам действительно нравится результат. У нас закрыто только одно помещение — людская, которую мы используем для хозяйственных задач. Это вынужденная мера: после возможного расширения площади музея это помещение тоже станет частью постоянной экспозиции.
Но в целом внешний облик квартиры уже не изменится. Хочется максимально бережно подходить к этой подлинности, которая чудом сохранилась и дошла до нас спустя 100 лет.
Продлят ли «Комнаты ОБЭРИУ»
— Первая выставка в музее — это проба пространства. Мы посмотрели, как живет квартира, как посетители ее воспринимают, и что можно улучшить, сделать более удобным, более дружественным в музейном смысле. Важно было проводить экскурсии: убедиться, работает ли наша идея кругового пути по комнатам.
Многие свои гипотезы мы подтвердили, а интерес к музею приятно удивляет. Мы работаем без выходных, ставим максимально возможное количество экскурсий, но билеты все равно быстро раскупают. И мне очень приятно, что такой интерес есть. Ведь узкая — на первый взгляд — тема выводит нас на более широкие пласты, метафизические пласты.
Продлить «Комнаты ОБЭРИУ» мы, к сожалению, не сможем: есть договоренности с частными коллекционерами, которые предоставили экспонаты для выставки. Кроме того, большая часть предметов — это бумага. По музейным правилам мы не можем экспонировать их дольше трех месяцев. Поэтому дальше нас ждет выставка нашей собственной коллекции.
За последний год мы нашли удивительно много вещей, а некоторые предметы как будто нашли нас. Когда люди узнают о музее, они готовы расстаться с какими-то ценными вещами. Не так важно, на каких условиях, им важнее, чтобы это было в надежных руках, как-то сохранилось для вечности.
Были совершенно удивительные истории. [Например,] мы нашли племянника Введенского, пианиста Евгения Александровича Левитана, который родился в этой квартире в блокаду — в декабре 1943 года. Остался сиротой через несколько лет: его родители умерли от последствий войны.
Он вернулся в эту квартиру спустя 80 лет, и для него это было сильнейшее потрясение — он просто был счастлив. И после этого он подарил нам семейный альбом Введенских, а также вазу — единственный сохранившийся предмет интерьера, вывезенный на Урал из этой квартиры в 1948 году. А сын Евгения Александровича — священник Борис Левитан — после его смерти подарил нам отцовский рояль.
Совсем недавно случилась другая невероятная история. Нина Кирилловна Ильина, бывшая сотрудница «Лендока», подарила нам 52 журнала «Ёж» — с 1928 по 1931 годы. Это огромная ценность для людей, которые собирают детскую книгу того времени — там фантастические иллюстрации, все обэриуты публиковались. Это почти полная подборка из-за того, что журналы приобретались по подписке.
И Нина Кирилловна нам их подарила: у нее не было даже мыслей о продаже. Она просто хотела, чтобы эти журналы были в хороших руках. И она рассказала историю, как ее бабушка всю блокаду провела в Ленинграде, но не сожгла эти журналы. Журнал «Нева» сожгла, еще какие-то подборки, а номера «Ёж» сохранила для детей. Так они хранились и передавались из поколения в поколение.
Что будет после закрытия действующей выставки
— Закрываться надолго мы не планируем. В планах у музея есть расширение и создание постоянной экспозиции с возможностью ротации, с внедрением мемориальных предметов из нашей коллекции или из дружественных собраний, которые согласны предоставить вещи на длительное хранение. Это наши друзья из издательства «Вита Нова» и галереист Ильдар Галеев.
То есть мы находимся еще в процессе формирования коллекции и концепции, тут есть много неизвестных. Но сейчас важно в этих стенах показать то, что у нас уже есть, дать как можно большему числу людей возможность осмотреть эту квартиру после реставрации.
После 12 марта мы закроемся на реэкспозицию — рассчитываем, что она будет не очень длительной. А дальше мы сможем просуществовать уже с нашей коллекцией еще три-четыре месяца.
В целом мы хотим создать музей, который расскажет посетителям про поэтику и философию ОБЭРИУ. А это на самом деле чрезвычайно сложная задача, потому что все эти 12 писателей, философов, поэтов — очень разные. У них нет какой-то генеральной идеи или линии их интеллектуального содружества. Это большой кураторский вызов — вновь переизобрести формат современного мемориального музея. Музей ОБЭРИУ, конечно, будет отличаться от «Полутора комнат». Бродский и ОБЭРИУ — явления, которые находятся на совершенно разных полюсах.
Будет и событийная программа: сейчас мы готовим циклы лекций совместно с Европейским университетом и презентации книг. Например, с Ad Marginem мы издали первый том сочинений Якова Семеновича Друскина. Также думаем о театральной программе, о музыкальной программе — конечно, всё это будет.
А в перспективе видим большой потенциал для исследовательской деятельности: мы хотим объединить вокруг музея исследователей и студентов. Думаем про гранты, которые музей может выдавать на исследования, связанные с ОБЭРИУ. То есть наша деятельность будет шире простого существования мемориального пространства. Ведь для нас музеи — это в первую очередь не коллекция, а сообщество.
Почему интерес к ОБЭРИУ растет
— Я думаю, тут сыграли свою роль несколько факторов. Обэриуты работали 100 лет назад, но широкому кругу читателей они стали известны только в 1990-е годы, когда начали печатать их взрослые вещи. Тогда же стали выходить и философские работы Якова Друскина и Леонида Липавского. Стали лучше понятны идеи, повлиявшие на прозу и поэзию группы. То есть всё это было очень недавно, и процесс осмысления этих публикаций как будто только начался.
Хотя уже есть хорошие монографии, посвященные поэтике ОБЭРИУ. В частности — книга философа Валерия Подороги, «Обморок мира». Но по большому счету это явление еще только предстоит осмыслить. Именно это движение сейчас и началось.
Еще один немаловажный фактор — мы находимся в условиях, которые чем-то похожи на мир обэриутов. История как будто сделала цикл: философия и поэзия абсурда стали вновь актуальны.
Что еще почитать:
Квартиру Введенского с граффити обэриутов и другими артефактами открывают на три месяца. Как туда попасть.
